10 Июн 2017


ЖИТИЕ ПРЕПОДОБНОГО ОТЦА МОНАХА ГЕРАСИМА КРАСНОСЛОБОЖЦА


Саровская пустынь... В XVIII и начале XIX века это был один из самых почитаемых в народе и авторитетных среди подвижников монастырей. Именно в Саров благословляли своих наиболее ревностных духовных чад опытные духовники. Пустынь славилась высоким подвижничеством, строгой монашеской жизнью. Именно в Сарове явился один из величайших (если не сказать – самый великий) святой нового времени – преподобный Серафим.

При воспоминании о преподобном Серафиме невольно возникает вопрос: откуда вдруг в российской глубинке, в глухих темниковских лесах, в небольшом монастырьке Тамбовской епархии мог появиться светильник, подобный великим подвижникам древнего православного Востока, истинный боговидец, созерцатель и носитель нетварного света? Преподобный Серафим, несомненно, был знаком с творениями учителей древнего православного монашества, но не более, чем любой другой усердный русский монах его времени. Рукописное собрание Саровской пустыни (РГАДА, ф. 357) располагает не бедной, но и не уникальной подборкой литературы по данному вопросу, а печатные издания славянских и русских переводов святых отцов и основоположников монашества в то время еще не получили такого распространения, как с середины XIX столетия. Так что предположить здесь опыт в значительной мере книжный было бы неверно. Говорить же исключительно о сверхъестественных откровениях – значит подвергаться опасности спутать великую святость с прелестью. Единственный вывод, который напрашивается сам собой: святость преподобного Серафима – плод гениального ученичества, умения усваивать и преумножать духовный опыт наставников, сподвижников, сомолитвенников и сотаинников.

Выдающаяся личность преподобного Серафима как бы невольно заслонила собой от взора потомков плеяду его предшественников и современников, подвизавшихся в Сарове. Собор саровских старцев поистине не менее велик и ярок, чем собор старцев оптинских. Однако в отличие от Оптиной пустыни, духовный расцвет которой приходится почти на столетие позже, Сарову не пришлось стать центром духовной жизни России своей эпохи. Расцвет Сарова во второй половине XVIII – начале XIX веков совпал с глубоким охлаждением к вере среди аристократии и образованных сословий. Даже среди представителей высшей церковной иерархии, в то время также нередко далеких от подлинного духа церковности, саровские подвижники часто не находили должного понимания. Редким исключением из этого ряда был митрополит Санкт-Петербургский Гавриил, который, будучи сам истинным иноком и ценителем подлинного монашеского опыта, стремился возродить духовную жизнь в своей епархии. Для этой цели он привлекал и саровских монахов. В том числе оттуда он взял настоятеля в Новгородский Юрьев монастырь, привлекал воспитанников Сарова и к миссионерской деятельности, особенно среди раскольников. Однако самой, пожалуй, выдающейся «находкой» митрополита Гавриила был валаамский игумен Назарий, приглашенный митрополитом на это место прямо из отходной пустынной келлии Сарова. Именно игумену Назарию удалось не просто начать дело возрождения пришедшего в упадок древнего Валаамского Спасо-Преображенского монастыря, но и воссоздать на островах Валаамского архипелага целую монашескую колонию, включавшую, помимо основного монастыря, скиты, пустыни, келлии, – словом, поистине, русский Афон, сходство которого с идеалом монашества – Святой Горой состояло в преемственности духовного молитвенного опыта, а подчеркивалось уединенным положением и необычной природой архипелага. Однако и Валаам, несмотря на свою широкую известность, так же, как и Саров, остался тайной для мира, а многих подвижников его мы знаем, в лучшем случае, только по именам.
Итак, к величайшему сожалению, Саров, как и некоторые другие выдающиеся монастыри его духа и поколения (Площанская пустынь, Пешношский монастырь и др.), в силу ряда внешних причин не имел того влияния на духовную жизнь русского общества, какое имела с середины XIX века Оптина. Скорее именно к Сарову, а не к Оптиной, подходит определение «святыня под спудом», так как он, будучи целью паломничества и идеалом монастыря среди сословий традиционно благочестивых – крестьянства и купечества, не нашел среди них для себя ни летописцев, ни бытописателей, никого, кто бы стремился по мере своего понимания донести его свет до тех, для кого монашеские идеалы были поначалу чужды и непонятны.

Литература о Сарове крайне скудна. Кроме двух вполне серьезных книг иеромонаха Троице-Сергиевой лавры Авеля (Ванюкова), воспитанника Сарова, принятого в лавру в период наместничества архимандрита Антония, можно назвать лишь упоминание о саровских подвижниках в Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря митрополита (тогда – архимандрита) Серафима (Чичагова). Только в этих работах, при всем почитании великого старца Серафима, все же настойчиво проводится мысль, что такое выдающееся явление могло произрасти лишь на плодородной почве живого монашеского опыта, носителями которого были саровские подвижники, ибо в противном случае великий преподобный был бы древом без корней, а не той маслиной плодовитой, от которой в значительной мере начался поворот высших сословий русского общества к вере и Церкви.

Страницы