30 Ноя 2019


ИГУМЕНІЯ ЕКАТЕРИНА (ЕФИМОВСКАЯ) – МОНАСТЫРЬ И ХРИСТІАНСКІЙ АСКЕТИЗМЪ.


Болѣе двадцати лѣтъ тому назадъ въ статьѣ, напечатанной въ журналѣ «Русь»[1], издававшемся покойнымъ Ив. Серг. Аксаковымъ, я впервые заговорила о монастырѣ, какъ учрежденіи, наиболѣе примѣнимомъ для выполненіи задачи народнаго образованія, начертанной С. А. Рачинскимъ. Въ передовой статьѣ того же номера редакторъ замѣтилъ, что высказанная мною мысль можетъ со временемъ получить широкое примѣненіе. Кромѣ того, я указала на первые предвѣстники возникающаго среди русской образованной молодежи новаго направленія, долженствующаго снова обратить монастырь въ великую просвѣтительную силу. Моя мысль уже теперь получила нѣкоторую реализацію. Но оказывается, что для ея осуществленія необходимо основать новыя обители. Старые монастыри упорно отвергаютъ дѣятельное монашество, какъ вредное новшество. Малое стадо молодыхъ піонеровъ встрѣчено иными недовѣрчиво, иными даже враждебно. И чтобы доказать ложность такого взгляда, защитнику дѣятельнаго монашества приходится опровергать не только враговъ монастыря, но и друзей, такъ какъ, къ сожалѣнію, небольшое число образованныхъ его сторонниковъ, за рѣдкими исключеніями, видитъ весь смыслъ его въ узкомъ аскетизмѣ.

Вопросъ объ аскетизмѣ и его значеніи въ христіанствѣ часто обсуждается въ обществѣ и рѣдко основательно. Большею частью и враги, и сторонники аскетизма равно ошибочно судятъ о немъ. Враги относятся къ нему презрительно, считая его абсурдомъ и забывая, что онъ существуетъ и въ теоріи, и на практикѣ съ тѣхъ поръ, какъ существуютъ какія бы то ни было религіи и философскія ученія, и что, по меньшей мѣрѣ, неразумно относиться такъ легкомысленно и поверхностно къ явленію, столь присущему человѣческому духу и при томъ въ его высокихъ и свѣтлыхъ проявленіяхъ. Съ другой стороны, ревнители аскетизма, признавая въ немъ заслугу in se, этимъ самымъ вводятъ въ соблазнъ людей противоположнаго лагеря и усугубляютъ ихъ враждебное отношеніе къ нему.

Не касаясь проявленій аскетизма въ языческомъ мірѣ, разсмотримъ его только по отношенію къ христіанству, такъ какъ въ этомъ смыслѣ онъ только и возбуждаетъ толки, противорѣча, повидимому, такой религіи, которая говоритъ: «милости хочу, а не жертвы», – «иго Мое благо и бремя Мое легко», – «не то, что въ уста, а то, что изъ устъ, оскверняетъ человѣка», и проч.

Аскетизмъ христіанскій выразился наиболѣе рѣзко въ монашествѣ, и то, что мы говоримъ о противникахъ и сторонникахъ аскетизма, служитъ характеристикою для двухъ современныхъ направленій общественнаго мнѣнія относительно монастырей и монашества. Чтобы разобраться въ этомъ старинномъ спорѣ, нужно хотя вкратцѣ опредѣлить что такое монашество, каково было прежде и какимъ стало теперь.

Какъ извѣстно, въ первые вѣка христіанства монашескія корпораціи образовались изъ людей, бѣжавшихъ частью отъ гоненій, частью отъ тяжкихъ для нихъ условій жизни среди общества, погрязшаго въ роскоши, развратѣ, преступленіи, насиліи, – общества, на которое повліять словомъ или примѣромъ казалось для нихъ невозможнымъ. Оставляя позади себя, за стѣнами монастыря или за предѣлами пустыни, грѣховный міръ, истинный монахъ продолжалъ болѣть о немъ и, не имѣя силъ служить ему, молился о немъ, плача въ то же время о собственномъ грѣшномъ безсиліи. Это душевное состояніе прекрасно выражено въ одномъ стихотвореніи Хомякова. Поэтъ говоритъ Богу:

Какъ часто, безсильемъ томимый,

Съ тяжелой, гнетущей тоской

Молилъ Тебя дать имъ пророка

Съ горячей и крѣпкой душой;

Молилъ Тебя въ часъ полуночи

Пророку дать силу рѣчей,

Да міръ огласитъ онъ далеко

Глаголами правды Твоей.

Молилъ Тебя съ плачемъ и стономъ,

Во прахѣ простертъ предъ Тобой,

Дать міру и уши, и сердце

Для слушанья рѣчи святой

Итакъ, повторяю, монахъ-отшельникъ въ молитвѣ сохранялъ связь съ оставленнымъ имъ міромъ. Онъ молился о спасеніи угнетенныхъ и скорбящихъ, о прощеніи и обращеніи угнетающихъ и оскорбляющихъ. Мало того, скорбь души его просила подвиговъ. Молясь за голодныхъ, холодныхъ, труждающихся, онъ добровольно дѣлилъ ихъ участь. «Вземъ крестъ», монахъ добровольно слѣдовалъ за Христомъ, пріобщаясь, насколько было у него силъ, страданіямъ своего Учителя. Девизомъ своимъ онъ бралъ слова апостола: «азъ язвы Господа моего Іисуса на тѣлѣ моемъ ношу»[2], и помнилъ, что не за Себя страдалъ Христосъ, а за весь міръ. Постоянное общеніе съ Богомъ, источникомъ любви, не оставалось, не могло пройти безслѣдно. Божественная любовь проникала въ его сердце, пробуждала въ немъ небывалую силу. И мы знаемъ, что молитвы первыхъ христіанъ-подвижниковъ не остались безплодны. Никогда, живя въ міру, не могли бы они такъ на него вліять, такъ пробуждать его къ духовной жизни. Только созерцаніе ихъ удивительнаго отреченія отъ всего, что привыкли люди считать за благо, могло пробуждать сознаніе, что есть еще другая, высшая жизнь, что плотскія наслажденія, для которыхъ люди готовы были на всѣ преступленія, не исчерпываютъ всего, даннаго на землѣ людямъ, блаженства.

Намъ ли не помянуть добрымъ словомъ монашество, создавшее великій духъ и религіозную мощь Россіи? Вспомнимъ великихъ свѣтилъ нашей Церкви; не изъ пустынь ли и монастырей выходили они оглашать изумленный міръ смѣлыми глаголами правды?

Но развѣ міръ и теперь не нуждается въ этихъ глаголахъ? Да, нуждается и мучительно жаждетъ ихъ. Но уже не отъ монастырей чаетъ онъ ихъ услышать.

Почему же такъ?

Страницы