04 Сен 2019


ЧУДЕСА СВЯТИТЕЛЯ НИКОЛАЯ СРЕДИ НАРОДОВ СЕВЕРА


Одно из чудес Севера заключается в том, что самоеды (совр. ненцы), будучи некогда убежденными язычниками, очень быстро переняли православную веру. В силу своей природной доброты и миролюбивого характера они сразу же стали для миссионеров, поморов и казаков теми самыми добрыми самарянами, о которых в своей притче рассказывал Господь Иисус Христос.

Большие расстояния, отсутствие постоянных поселений, бездорожье и суровый климат наложили свой отпечаток на законы тундрового гостеприимства. Самоеды предоставляли свой кров чужеземцам не на день или на два, пока бушует непогода, а на долгие зимние месяцы – до окончания полярной ночи, когда уже можно будет найти путь домой и не сгинуть от голода и метелей. И в эти длинные зимние вечера в чумах слышались тихие, с хрипотцой голоса, вещающие о православной вере, о святых Божиих угодниках, о кресте, покаянии и вечной жизни.

Те заповеди, которые с трудом вбивал Господь в головы избранного народа, беспрепятственно проникали в сердца самоедов. Не воруй, люби ближнего, почитай стариков, сними рубашку и отдай – все это они приняли легко, но при этом вера их была не глубинная, а поверхностная: как корни полярных деревьев стелятся по земле, так и вера их охватывала то, что можно увидеть глазами.

А видели они храм, красивый иконостас, иконы, лампады. Любили ставить свечи, кадить и жертвовать Богу. Евхаристию не до конца понимали, на Исповедь ходили редко, но причащаться любили, любили крестить детей, церковные праздники и крестные ходы. Вера их была живой. Как дети, они любили все красивое и таинственное.

Вера их была живой. Как дети, они любили все красивое и таинственное

Из святых самоедам больше всех полюбился Николай Угодник, чей суровый лик наводил на них не только трепет, но и детское умиление. Надо сказать, что и святитель их полюбил за искренность, наивность и доброту.

Вот как описывает моление самоедского семейства перед иконой святителя игумен Иринарх (Шимановский)[1], бывший миссионером в Обдорске[2]:
«В миссионерский храм шумно вошло большое самоедское семейство, состоящее из нескольких мужчин, женщин и детей. Шедший впереди низкорослый самоед, по всей вероятности, глава семьи, громким носовым и сиплым голосом сказал: ‟Нум Никола тара[3], Никола тара!” Указав на большой образ святителя, чтобы своим присутствием не стеснить пришедших помолиться, я пошел в алтарь, как вдруг позади меня раздалось громкое самоедское ‟Торово”[4], дружно подхваченное другими мужскими и женскими голосами. Я невольно повернулся в сторону самоедов и увидел их стоящими перед образом святителя Николая и приветствующими его. Удивленный необычностью формы обращения к святителю, перед иконою которого они предстояли, я стал за ними наблюдать. Самоеды, сосредоточенно смотревшие на суровый, но милостивый лик угодника Божия, казалось, никого, кроме него, не видели. Но вот глава семьи начал в глубоком молчании делать поясные поклоны, его примеру последовали прочие. Поклонившись несколько раз, старший, а за ним и другие снова устремили свои взоры на образ. Как ни всматривался я в самоедов, не мог уловить в выражениях их лиц ни благоговения, ни страха, ни благодарности, ни мольбы. Они были так непроницаемы, как сама тундра в суровую северную зиму. Длившееся несколько минут глубокое молчание наконец прервалось. Опять заговорил старший. Он громко стал благодарить святителя за оказанные им его семье благодеяния в сохранении оленьих стад и в хорошем промысле зверя – и, как доказательство последнего, около иконы упала брошенная им красная лисица. Сделав затем несколько поясных поклонов, он продолжал внятным голосом благодарить святителя за выгодную продажу в Обдорске избытка добычи, и на стоящем вблизи образа подсвечнике звякнул положенный им серебряный рубль. Опять возобновившийся ряд поясных поклонов закончился одним общим, земным. Наступило снова непродолжительное молчание, во время которого все молившиеся обратили свои застывшие лица на икону, пока сиплый голос главы не стал выдавать те чувства, кои привели этих дикарей в храм. Теперь у святителя испрашивалось покровительство на предстоящий год кочевья в тундре, где столь естественны всякого рода опасности и несчастья. Незамысловатые прошения милости окончились легким шумом от упавшей перед образом шкурки крестоватика[5] и звоном другого, положенного на тот же подсвечник, рубля. Самоеды опять начали низко кланяться, опять пали ниц перед святителем; поднявшись, сделали, по языческому обычаю, слева направо полный оборот перед иконой и, дружно прокричав хором ‟локомбой”[6], пошли из храма с таким бесцветным выражением лиц, какое сопутствовало им во все время их молитвы»[7].
В этой маленькой истории видна нелицемерная благодарность за все, что сделал и еще сделает для самоедов святитель. Не про них ли сказано в Евангелии: «Один же из них, видя, что исцелен, возвратился, громким голосом прославляя Бога, и пал ниц к ногам Его, благодаря Его; и это был Самарянин. Тогда Иисус сказал: не десять ли очистились? где же девять?» (Лк. 17, 12–18).

Инородцы Крайнего Севера почитали святого Николая Чудотворца за благодетеля, который не оставит в беде, выручит и поможет в самую трудную минуту. Настоятель Обдорской миссии иеромонах Иринарх подметил, с какой глубокой верой и теплой любовью взирали эти люди на лик святителя Николая и с какой твердой надеждой на скорую помощь и заступление выходили они из храма.
«Вогулы, остяки и самоеды – не только христиане, но и язычники – особенно почитают святителя Николая. Они не только почитают этого угодника Божия, а боготворят его, считают ‟русским богом”, возносят к нему молитвы, как к Творцу вселенной. Им мало знакомо Имя Бога истинного, но все они знают ‟бога Николая”, называют его ‟Нум Никола” (самоеды), ‟Торым Никола” (остяки); ‟Нум-Торым Никола” (вогулы)»[8].

Страницы